Еще одно словцо из семейного лексикона Бальзаков! В словарях вы "никудышечку" не найдете. Лоранса признавалась, что она завидует тому, как хорошо играет на фортепьяно "милая сестрица". Но на самом деле Лора и Лоранса нежно любили друг друга. Романтичная Лоранса уходила в свои заросли сирени, там она мечтала о будущих женихах и уже успела похоронить семерых - в их числе были и "танцующие пастушки", которых ей представлял кузен Саламбье, басонщик; девушка немного стыдилась, когда при посторонних он называл ее "кузина" и принимался разглагольствовать о своей лавке.
Как и все в семействе Бальзаков, Лоранса позволяла себе весьма смелые, насмешливые высказывания в духе Вольтера. Побывав на торжественном богослужении в столице, она писала сестре:
"После проповеди всякий, должно быть, чувствовал себя осужденным на муки ада и ввергнутым в геенну огненную; но бедные мои ноги заледенели, и я поняла, что еще не нахожусь в преисподней; вот почему я по-прежнему расположена совершать греховные проступки: ходить в театры, на балы и в концерты, во все эти мирские вертепы, рассадники разврата, где невинность и целомудрие... и так далее, и тому подобное".
Дети Бернара-Франсуа дерзко осмеивали общепринятые представления людей благонамеренных.
Оноре смотрел из своего окна на кровли Парижа, "бурые, сероватые или красные, аспидные и черепичные". Он обнаруживал "своеобразную прелесть... полосы света, пробивавшиеся из-за неплотно прикрытых ставен... сквозь туман бледные лучи фонарей бросали снизу свой желтоватый свет... у чердачного окна с полусгнившею рамой молодая девушка занималась своим туалетом", и он "видел только... длинные волосы, приподнятые красивой белою рукой" [Бальзак, "Шагреневая кожа"]. Он проникался поэзией Парижа и по вечерам, чтобы подышать воздухом, бродил по Сент-Антуанскому предместью или шел на кладбище Пер-Лашез. В предместье он наблюдал за рабочими, смешивался с их толпою и вместе с ними возмущался хозяевами мастерских.
Иногда, следуя за какой-нибудь четой и прислушиваясь к разговору, он вдруг ощущал, будто сливается с этим мужчиной и с этой женщиной. Тут проявлялся его дар ясновидения.
"Моя наблюдательность приобрела остроту инстинкта: не пренебрегая телесным обликом, она разгадывала душу - вернее сказать, она так метко схватывала внешность человека, что тотчас проникала и в его внутренний мир; она позволяла мне жить жизнью того, на кого была обращена, ибо наделяла меня способностью отождествлять с ним себя самого, так же как дервиш из "Тысячи и одной ночи" принимал образ и подобие тех, над кем произносил заклинания... Слушая этих людей, я приобщался к их жизни; я ощущал их лохмотья на своей спине; я сам шагал в их рваных башмаках; их желания, их потребности - все передавалось моей душе, или, вернее, я проникал душою в их душу. То был сон наяву" [Бальзак, "Фачино Кане"].
Откуда взялась в нем эта способность? Он обладал ею с детства.
На кладбище Пер-Лашез, стоя на холме между могилами, он видел Париж, "извилисто раскинутый" вдоль берегов Сены, Париж в синеватой пелене, сотканной из дыма и городских испарений. Зажигались огни. Глаза его жадно устремлялись к этим сорока тысячам домов. Между Вандомской площадью и куполом Дома Инвалидов обитал в особняках тот высший свет, куда он хотел проникнуть и куда он надеялся силой собственного гения проложить себе путь в будущем.